Агдам: анатомия уничтожения Доказательства легли в научный журнал

Американский дипломат Кэри Кавано, объехавший в начале двухтысячных линию соприкосновения войск в Карабахе, подобрал для увиденного шокирующее сравнение: Агдам, сказал он, похож на «крупнейший строительный магазин на планете». В городе, где ещё недавно жили десятки тысяч человек, армяне годами разбирали дома — выламывали оконные рамы, срывали кровельное железо, выдирали из стен арматуру и металл, и всё это уходило на рынки Армении и Ирана. Город растаскивали медленно, деталь за деталью.

После 44-дневной войны осени 2020 года посетившие город зарубежные журналисты назвали его «Хиросима Кавказа». В этом эпитете — и мера разрушения, и горькая правда: так не выглядит ни одно поле боя, так выглядит место, которое уничтожали целенаправленно и хладнокровно уже после того, как стихли выстрелы начала 90-х. 

Во влиятельном Journal of Urban Affairs, который издаёт Routledge и который имеет многолетнюю репутацию в своей области, в мае текущего года была опубликована статья под заголовком «Urbicide in Eastern Europe and the Middle East: Grozny, Aleppo, and Aghdam in comparative analysis» («Урбицид в Восточной Европе и на Ближнем Востоке: Грозный, Алеппо и Агдам в сравнительном анализе»). Три города, три войны... И среди них именно Агдам авторы ставят в центр — как самый недооценённый и, по их мысли, самый показательный. Чтобы понять, почему это важно, стоит сначала рассмотреть саму площадку.

Journal of Urban Affairs — издание академическое до мозга костей. Это не пропагандистский ресурс, аффилированный с Баку, и не место для геополитических манифестов. Здесь публикуют урбанистов, географов, специалистов по городской политике, и каждая статья проходит рецензирование со стороны коллег по цеху. Попасть сюда с карабахской темой — само по себе достижение, и причина этого выходит далеко за рамки одной публикации.

Авторы пишут о том, о чём в Баку говорят давно: совершённые армянами в период оккупации разрушения почти не отражены в западной науке. Дело, по их словам, в привычке смотреть на конфликт сквозь ориенталистскую призму, где армянская сторона по умолчанию назначается жертвой, азербайджанская подозревается заранее. На это накладывается то обстоятельство, что армянский проект «миацум» по отторжению азербайджанских земель десятилетиями существовал в крайне благожелательной международной среде. Изучать то, творили армяне на тогда находящихся под оккупацией азербайджанских землях, в западных академиях было, мягко говоря, не в моде.

Тем весомее тот факт, что брешь в этом молчании пробита изнутри самого западного поля, на его собственном языке и по его правилам. Здесь стоит сразу снять возражение, которое наверняка прозвучит. Все три автора — азербайджанцы, и кто-то на Западе или в стане оппонентов упрекнет исследователей в предвзятости. Но в журналы такого уровня неподкреплённая пропаганда попросту не попадает. Подобные издания дорожат репутацией, которую выстраивали десятилетиями, и каждая строчка проходит здесь через жёсткое сито. 

А теперь об авторах. Первый из них — Фарид Шафиев, глава бакинского Центра анализа международных отношений, преподаватель Университета ADA, выпускник Гарвардской школы Кеннеди и Карлтонского университета, бывший дипломат с двадцатилетним стажем и автор книги, изданной канадским университетским издательством. Двое соавторов — Араз Рахманов из Кёльнского университета и Зейтуна Султанзаде из Лондонской школы экономики.

Прежде чем перейти к самому Агдаму, нужно разобраться с центральным понятием, вокруг которого построена статья. Слово «урбицид» соткано по образцу «геноцида»: если геноцид — это преднамеренное и систематическое уничтожение (полностью или частично) национальной, этнической, расовой или религиозной группы, то урбицид — это аналогичное уничтожение города. Не разрушения как побочный результат боевых действий, а сознательное убийство города как такового, и прежде всего тех зданий, в которых живёт память и самоидентичность нации. Театр, мечеть, музей, библиотека, исторические памятники, кладбище — всё то, что делает место именно этим местом, а его жителей именно этим народом. Когда такие объекты бьют прицельно и методично, речь идёт уже не о войне, а о стирании уникальности, почерка, нации.

Термин «урбицид» родился в 60-е годы прошлого столетия и изначально применялся для описания кризиса американских городов в эпоху, когда массовая деиндустриализация, социальная сегрегация и строительство дешевых жилых комплексов привели к деградации и разрушению исторической городской среды. Политический смысл и более мрачное значение он обрёл во время Балканских войн, когда в боснийском городе Мостар в 1993 году обрушили Стари Мост, четыре с лишним века соединявший берега и общины. Мост был не военной целью, он являлся символом того, что люди разных культур и конфессий могут жить вместе. Его уничтожение и было посланием о том, что совместной жизни больше не будет.

Британский исследователь Мартин Ковард, на которого опираются авторы, описал урбицид как удар по самой возможности разнородного, общего городского существования. Из множества подходов, разобранных в статье, для Агдама точнее всего ложится понятие «медленный урбицид», введённое Эялем Вайцманом: постепенное, растянутое во времени разрушение городской ткани. Не один сокрушительный удар, а длительная эрозия — год за годом, дом за домом. Именно так умирал Агдам. И в этом сходятся три признака, по которым авторы опознают урбицид: разрушение должно быть умышленным, оно сопровождается изгнанием населения, оно стирает культурную память. Эти три мерки стоит запомнить — статья прикладывает их по очереди ко всем трём городам.

Первый — чеченская столица. После распада СССР Чечня объявила независимость, Москва ответила войной, в центре которой оказался Грозный. Первый штурм в 1994 году обернулся для российской армии сокрушительным провалом: бронеколонны, вошедшие в город, были расстреляны на узких улицах. Тогда ставка была сделана на полное разрушение — авиацией и артиллерией, не считаясь ни с чем. Второй штурм, на рубеже 1999–2000 годов, шёл уже по тактике выжженной земли: сначала сровнять с землей кварталы, потом входить.

Были уничтожены мечеть в Алхан-Кале, чеченский драматический театр, концертный зал, шестьдесят школ. В 2003 году ООН назвала Грозный самым разрушенным городом на Земле. Но у грозненского случая есть черта, ради которой авторы включили его в сравнение.

Москва стирала этот город во время боёв, а затем сама его и отстроила: в республику назначили лояльного руководителя, влили огромные деньги, и население вернулось почти к довоенной численности. Грозный громили, чтобы сломить сопротивление, но не для того, чтобы навсегда лишить чеченцев их города. Это — разрушение войны, и контраст с Агдамом стоит держать в уме.

Второй случай — сирийский Алеппо, один из древнейших перманентно населенных городов мира и объект Всемирного наследия ЮНЕСКО. В ходе гражданской войны он был расколот на правительственный запад и повстанческий восток, и борьба за него превратила исторический центр в руины. 

При поддержке России и Ирана правительственные силы вели массированные бомбардировки районов, которые удерживала оппозиция. Под удар попали цитадель, Великая мечеть Омейядов, средневековые медресе, знаменитые крытые рынки; бесценные манускрипты были разграблены. Human Rights Watch квалифицировала произошедшее как военные преступления — РФ заблокировала в Совбезе ООН резолюцию по Алеппо.

И здесь — та же определяющая черта, что и в Грозном. Алеппо разрушали в процессе боёв в качестве наказания непокорных. Город был полем сражения, и его гибель, при всём её ужасе, вписана в логику войны. Два случая заданы. На их фоне третий выглядит принципиально иначе — и именно это «иначе» составляет нерв статьи.

До катастрофы Агдам был живым и богатым городом — экономическим и культурным центром района, хранителем истории основателя Карабахского ханства — Панахали хана. По статистике, в Агдамском районе действовали 74 школы, 105 медицинских учреждений, 271 объект культуры, 67 административных зданий.  Пал город стремительно. Агдам, Физули и Джебраил перешли под армянский контроль летом 1993 года — на это ушло два месяца. Азербайджан в то время раздирали внутренние смуты, попытки переворотов, и держать фронт было некому.

В том же году Совет Безопасности ООН принял резолюции, подтверждающие суверенитет Азербайджана над этими землями и требующие незамедлительного вывода армянских оккупационных сил. Эти международные документы остались на бумаге. Война породила сотни тысяч вынужденных переселенцев и, в отличие от Чечни и Сирии, почти все они остались в своей стране, что привело к гуманитарному кризису в республике, экономика которой находилась в стагнации и которая еще не получала доходов от своих углеводородных ресурсов.

Вот тот узел, ради которого написана вся статья. Грозный и Алеппо громили в бою. Агдам уничтожали методично год за годом уже после того, как смолкли пушки. Не сражение разрушило город — его сознательно стирали в годы оккупации. Дома разбирали на стройматериалы и металлолом — отсюда и «крупнейший строительный магазин планеты». Из всего города уцелела, по сути, одна Джума-мечеть, да и та лишь потому, что армяне приспособили её под военный наблюдательный пост.

Миссия ОБСЕ, побывавшая на оккупированных территориях в 2005 году, зафиксировала в своем отчёте: Агдам «полностью разрушен и лишён почти всякой жизни». Та же миссия описала соседний Джебраил как необитаемый и лежащий в руинах. Смысл этого уничтожения авторы формулируют прямо: чтобы азербайджанцам было некуда возвращаться. Выжженная, разобранная по кирпичику земля должна была стать «буферной зоной». 

Эту общую картину статья раскладывает на три уже названных признака. Первый — этническая чистка. Советская перепись 1979 года не оставляет места для двусмысленности: в окрестных районах азербайджанцы составляли от 95 до 99 процентов населения, в Агдамском районе — 99. После войны не осталось никого: всё азербайджанское население было изгнано. Опустевший город переименовали в «акна», объявили «исконно армянской землёй» и вписали в воображаемую территорию под названием «арцах». 

Второй признак — стирание культурной памяти, то, что в науке после осады Сараево назвали меморицидом. Цифры, собранные авторами, ошеломляют. Уничтожены или разорены музеи, в том числе знаменитый Музей хлеба, библиотеки с фондами в 4 миллиона 600 тысяч книг, культурные объекты, кладбища, усыпальница карабахских ханов «Имарет» и другие исторические памятники, городской стадион, мечети. К физическому уничтожению добавился подлог: уцелевшие азербайджанские памятники армянская сторона пыталась выдать за персидские.

Чешский фотограф Степан Лор, побывавший в Агдаме в 2011 году, своими глазами видел в Джума-мечети табличку на английском и армянском, объявлявшую её «персидской» постройкой 1868–1870 годов. Параллельно фабриковалось «древнеармянское» прошлое: возводились часовни, велись «археологические» раскопки, якобы доказывающие исконное армянское присутствие. Ковард называл такую тактику прямым «вымыванием идентичности, заключённой в архитектуре и публичном пространстве». Здания, не имевшие никакого военного значения, уничтожали и переписывали именно потому, что в них жила память об истинных хозяевах этих земель — и именно она была мишенью.

Та же логика — чтобы некуда было возвращаться — проявилась и в самые последние дни оккупации. После победы Азербайджана в Отечественой войне в 2020-м, покидая Лачин и Кяльбаджар, армяне жгли дома и вывозили последние артефакты. Огонь был не военной необходимостью — бои уже закончились. Он был прощальным сообщением возвращающимся азербайджанцам: вам достанется только пепел. Цель оставалась той же, что и все предыдущие годы: оставить чувство безнадёжности и невозможности вернуться к нормальной жизни.

Чтобы показать, что агдамский случай не уникальная аномалия, а узнаваемая модель, авторы вписывают его в два ряда — исторический и сегодняшний, и оба бьют точно. Историческая параллель — Варшава. Нацисты сносили польскую столицу методично, по специальным декретам, во время оккупации, чтобы, по словам Гиммлера, «закрыть польский вопрос» для будущих поколений немцев. Уцелевших поляков затем выселили. Разрушение Варшавы было политикой уничтожения идентичности — ровно та же модель, что в Агдаме, только разнесённая во времени и пространстве.

Современная параллель тревожнее, потому что разворачивается прямо сейчас: Мариуполь на сегодняшний день — это та же агдамская схема. И Агдам перестаёт быть только азербайджанской раной из 90-х. Он становится предупреждением — ранним симптомом надвигающегося урбицида, который мир обязан научиться распознавать заранее, пока он не повторился снова. Случай, у которого теперь есть имя и научное описание, легче разглядеть в зародыше.

После 2020 года Азербайджан начал восстановление Агдама по мастер-плану — «умный город», зелёный пояс, новое жильё. То, что армянская сторона замышляла как вечные руины и вещественное доказательство своей победы, на глазах превращается в свидетельство азербайджанского возвращения. Город, который разбирали на металлолом, чтобы он не воскрес, возрождается на глазах. 

Но рядом со стройплощадками есть и менее заметный итог. Десятилетиями уничтожение Агдама часто не замечали — западная академическая среда смотрела на карабахский конфликт чужими глазами. Статья в Journal of Urban Affairs эту несправедливость исправляет. У преступления появились имя, доказательная база и место в научной литературе рядом с Грозным, Алеппо, Варшавой. И правду о нем прочли там, где раньше ее предпочитали не слышать. И, возможно, сделают выводы.