Проповедник и зеркало О польской шкале ценностей

В последние годы в излюбленных дискуссиях на тему европейских ценностей все громче звучит голос Варшавы, которая на правах ментора свысока поучает партнеров по Евросоюзу, выступает арбитром в вопросах демократии и прав человека и ничтоже сумняшеся, без малейшей тени смущения раздает критические оценки в адрес третьих стран, включая Азербайджан, когда речь заходит о соответствии тем самым ценностям, хранителем которых она себя назначила.

Что тут можно сказать – миссия, конечно, почетная, и при поверхностном взгляде выглядит органично: страна с трудной историей, прошедшая через тоталитаризмы двадцатого века, имеет моральное основание говорить о свободе. Проблема в том, что внутренняя картина самой Польши последних лет всё труднее коррелируется с той ролью, которую эта страна играет на европейской сцене. И расхождение это фиксируют не оппоненты Варшавы, а вполне респектабельные институты — от международных правозащитных организаций до социологических служб.

Начать стоит с темы, к которой Польша по понятным историческим причинам особенно чувствительна — с отношения к еврейской общине. Опрос, результаты которого появились в начале 2026 года, показал, что доля поляков, испытывающих неприязнь к евреям, достигла сорока процентов. Цифра сама по себе высокая, однако тревожит не только она, но и динамика, и то, как авторы исследования её объясняют: национальные симпатии и антипатии поляков, по их наблюдениям, перестали быть устойчивыми и всё сильнее зависят от текущей политической повестки и риторики, звучащей в публичном поле. Иными словами, неприязнь не дремлет в глубине, а активируется политическим словом, и это делает ответственность тех, кто это слово произносит, особенно весомой.

Замеры разных лет колеблются, и было бы упрощением представлять польское общество монолитно враждебным — это не так. Существенно и то, что почти десять лет, вплоть до конца 2023 года, страной управляла правопопулистская партия «Право и справедливость», при которой тема Холокоста и исторической памяти превратилась в инструмент политических манипуляций, а на смену ей пришла центристская коалиция — то есть, нынешняя власть не тождественна той, при которой фон формировался. Но устойчиво высокий уровень, который из года в год фиксируют исследователи, со сменой правительства никуда не делся.

Этот фон обретает конкретные очертания в эпизодах, которые трудно списать на статистическую погрешность. Их собирательная фигура — Гжегож Браун, депутат, прошедший путь от польского Сейма до Европейского парламента. В декабре 2023-го он на глазах у коллег погасил огнетушителем ханукальные свечи, зажжённые в здании Сейма, назвав праздник сатанинским. Позднее он провёл в Европарламенте кампанию под лозунгом «Ханука или Рождество? Европа, тебе выбирать», а в одном из радиоинтервью заявил, что газовые камеры Освенцима — фейк, а «ритуальное убийство — это факт», за что попал под следствие.

Десятого июля 2025 года группа под его предводительством сорвала церемонию памяти жертв порома в Едвабне, выкрикивая антисемитские лозунги. Один депутат — ещё не страна, и Браун представляет радикальный националистический фланг, а не польское большинство. Но человек с таким набором нарративов не на обочине сидит, а заседает в национальном и наднациональном парламентах, и это уже характеристика не его одного, а той планки допустимого, которая в польской политике заметно сместилась. Отдельный отчёт зафиксировал рост антисемитских инцидентов в стране на 67% за один лишь 2024 год.

Со сказанным стыкуется щепетильная работа с собственной исторической памятью. Эпизоды насилия в отношении евреев, связанные с такими названиями, как Едвабне и Кельце, остаются для части польского общества и политического класса предметом не покаяния, а оборонительного отрицания, выстроенного вокруг образа поляка исключительно как жертвы. Справедливости ради отметим, что в польской истории были и обратные жесты: в 2001 году президент Александр Квасьневский официально извинился за резню в Едвабне, где летом 1941 года местные жители убили сотни своих еврейских соседей. Но именно потому, что покаяние однажды прозвучало на высшем уровне, его нынешнее вытеснение и осмеяние выглядят откатом от нормы. Историческая правда сложнее и героической, и виктимной версий, и попытки свести её к удобной односторонней картине вызывают вопросы тем сильнее, чем выше трибуна, с которой это делается.

Далее в поле зрения выходит следующее: на границе с Республикой Беларусь польские власти возвели стену и активно применяют политику «pushback» (принудительного возвращения), по словам польских властей, «для защиты от белорусского режима», хотя Минск не имел и не имеет никаких притязаний на польскую территорию. Во имя призрачных страхов Варшавы тысячи людей остаются в лесах и болотистой местности без доступа к базовым условиям и подвергаются насилию, что вызвало критику уже со стороны неправительственных организаций, поскольку подобные действия не только нарушают базовые нормы международного права, но и откровенно не сочетаются с собственной польской конституцией. Брюссель при этом ситуацию предпочитает не драматизировать, в том числе и потому, что сам частично финансирует укрепление польской границы — десятки миллионов евро по линии профильных инструментов ЕС. Получается фигура умолчания, в которой защита внешнего рубежа союза оплачивается приостановкой тех самых принципов, на которых этот союз настаивает в разговорах с внешним миром.

Третий аспект — миграционная политика в более широком смысле, выстроенная вокруг идеи «христианского клуба», получившей приличное распространение в Европе, чему наглядным примером служат набирающая обороты исламофобия: сжигание Корана в ряде европейских городов, запрет на ношение хиджаба и в более широком геополитическом приложении неприятие мусульманской страны – Турции – в качестве члена Европейского союза. В этой рамке мусульманские мигранты предъявляются обществу прежде всего как источник угрозы, культурной и физической, а отказ Польши участвовать в общеевропейских механизмах распределения беженцев преподносится как защита национальной идентичности.

Показателен и контраст в обращении с разными категориями мигрантов. Украинских беженцев, которых Польша приняла в большом числе и которые оказались полезны экономике, постепенно переводят в режим, где социальная поддержка сокращается, а полезность измеряется вкладом в рынок труда. Мигранты-мусульмане в этой системе координат изначально лишены даже такого признания — они проходят по разряду чужого по определению. Образы внешнего врага, выстраиваемые вокруг фигур мусульманина и еврея, становятся рабочим инструментом определённого типа политики.

Важно не впасть в зеркальное преувеличение. Польша — не уникальный случай и, возможно, не самый тяжёлый в Европе. Польское общество неоднородно, в нём сильны и противоположные течения — гражданские активисты, помогающие мигрантам на границе вопреки давлению, еврейские и межконфессиональные организации, исследователи, которые эти самые тревожные цифры и публикуют. Речь не о коллективном приговоре стране и народу, а о конкретном разрыве между двумя образами Польши: тем, который она предъявляет на европейской сцене как непреклонный страж ценностей, и тем, который складывается из её собственной внутренней статистики и практики. Этот разрыв существует объективно, независимо от того, как к этой стране относиться.

Свежий сюжет показывает эту избирательность с неожиданной стороны — он демонстрирует, что польская мораль умеет обостряться напоказ, но и способна приглушаться по расчёту, смотря кто оппонент. В мае 2026 года Зеленский своим указом присвоил одному из подразделений сил специальных операций ВСУ наименование в честь героев Украинской повстанческой армии — организации, которую в Польше считают ответственной за Волынскую резню. 

Реакция последовала жёсткая: президент Кароль Навроцкий заявил о намерении лишить Зеленского ордена Белого орла, высшей государственной награды, и восьмого июня капитул ордена представил главе государства своё заключение. Основание для возмущения было налицо — речь шла о возвеличивании тех, кого польская память числит палачами. Но дальше включилась геополитика. 

Премьер Дональд Туск, от подписи которого по Конституции зависит судьба такого указа, повёл линию на смягчение: украинцам, по его словам, не хватило такта, однако обострять не стоит, потому что эффективная поддержка Украины — приоритет польской безопасности, а конфликт вокруг УПА выгоден прежде всего Москве. Решение Навроцкого повисло без хода, и тема, ещё недавно казавшаяся для польского общества вопросом чести, начала растворяться в формулировках о высших интересах.

Контраст с историей менор и пограничного леса почти лабораторный: когда дело касается ханукальных свечей или мусульманского мигранта, польская мораль звучит громко и бескомпромиссно; когда на кону отношения с Киевом, на которые завязана вся восточная политика Варшавы, та же мораль обнаруживает готовность принципы отложить. Подсвечивает эту неровность и мелкая деталь: кавалером ордена Белого орла по сей день является бывший канцлер Германии Герхард Шрёдер, давно работающий на российские энергоинтересы, о лишении его этой награды в Варшаве вспоминают куда реже.

Из всего этого складывается картина, которая касается уже и не одной Польши. Страна, у которой дома накопился такой набор нерешённых проблем — с правами национальных меньшинств, с мигрантами, с собственной исторической памятью, — продолжает выступать в Евросоюзе с позиции морального наставника, в том числе адресуя претензии таким государствам, как Азербайджан. Само по себе право на критику никто не оспаривает; убедительность её зависит от того, насколько критикующий готов прикладывать те же мерки к себе. 

И с этим у Варшавы выходит очень неровно: одни и те же ценности она применяет вовне как инструмент давления, внутрь — по остаточному принципу, включая и выключая моральную чувствительность в зависимости от политической погоды. Европейские ценности — вещь реальная и достойная защиты, и проблема не в них, а в этой избирательности. Польша тут  — пример особенно наглядный, и именно поэтому с него стоит начинать разговор о том, чего эти ценности стоят, когда их примеряют не к соседу, а к самому проповеднику.