Дипломатия тонких ходов: о чем говорит визит Арагчи в Пекин? Статья Матанат Насибовой

Ближневосточный кризис окончательно вышел за рамки традиционного противостояния между США и Ираном и превратился в многоуровневое глобальное уравнение, которое вовлекло в свою орбиту не только монархии Персидского залива, но и государства, расположенные вне пределов региона, в частности, Китай. В этой связке недавний визит главы иранского МИД Аббаса Арагчи в Поднебесную и его переговоры с министром иностранных дел КНР Ван И следует рассматривать не в качестве протокольных дипломатических консультаций, а как тонкий маневр Пекина, цель которого вполне обоснована – занять центральное место в переговорном процессе между Тегераном и Вашингтоном.

С другой стороны, интенсификация ирано-пекинского диалога обусловлена глубоким комплексом взаимосвязанных факторов как экономического, так и политического характера. В этом спектре в первую очередь следует выделить то колоссальное санкционное давление, оказываемое на Иран Соединенными Штатами. В таких прессинговых условиях именно Китай, как главный приобретатель иранской нефти, становится безальтернативным торговым партнером Тегерана, что делает ИРИ критически зависимой от Пекина.

Далее. Поднебесная последовательно и целеустремленно демонстрирует готовность выступить той самой силой, которая способна усадить непримиримых оппонентов за стол переговоров, и таким образом позиционирует себя в качестве альтернативы западному влиянию в Ближневосточном регионе. В этот ряд вписывается и то, что Арагчи прибыл в Пекин буквально за несколько дней до визита председателя КНР Си Цзиньпина в Соединенные Штаты, что позволяет предположить, что Китай использует данный дипломатический контакт с Тегераном для точной калибровки иранских «красных линий».

Третий аспект синтезирует в себе экономическую, транспортную и логистическую сферы. Как известно, эскалация на Ближнем Востоке напрямую затронула важнейшие артерии – Ормузский пролив и Красное море, что спровоцировало скачок цен на энергоносители. Это незамедлительно отразилось на экономиках практически всех стран мира, в том числе и КНР. Соответственно, для Пекина проблема морских путей перешла в разряд насущных, ведь не случайно еще весной китайская дипломатия настаивала на тонком балансе между уважением суверенитета Ирана и обеспечением абсолютной безопасности международного судоходства. На сегодняшний день ввиду усугубления ситуации этот вопрос приобретает для Китая ультимативно-фундаментальный характер.

В целом из обрисованной динамики вытекает следующий системный вывод: на данный момент Поднебесная является для Исламской Республики единственным тыловым хабом, позволяющим сохранить хотя бы минимальное пространство для дипломатического маневра. Тегеран рассчитывает, что Пекин сможет выступить надежным политическим противовесом Соединенным Штатам и донести иранскую позицию до Белого дома.

Однако было бы серьезной ошибкой считать, что Китай согласится на роль классического посредника. Пекин всегда действует в русле своей концепции «реальной политики» (realpolitik), где преобладают национальные интересы и экономическая выгода, и в приложении к Ближнему Востоку тщательно избегает шагов, которые могут нанести ущерб его масштабным экономическим связям с Саудовской Аравией, ОАЭ и Катаром либо поставить его в ситуацию, в которой ему придется делать необратимый выбор между Ираном и Штатами. В более широком геополитическом разрезе визит Арагчи в КНР обнажает фундаментальный тренд: Китай, стремясь не допустить коллапса мировой энергетической архитектуры, автоматически укрепляет свой статус международного арбитра, что становится существенным бонусом в его глобальной конкуренции с США.

С учетом всех этих многослойных нюансов с высокой долей вероятности можно предположить, что на предстоящих переговорах на высшем уровне в Соединенных Штатах китайская сторона не только доведет иранскую повестку до внимания американской администрации, но и предпримет попытки достичь практически невозможного – имплементировать ее в видение Вашингтона, что одновременно позволит зафиксировать правила игры, при которых Пекин сохранит или даже приумножит свои экономические и стратегические дивиденды, в абсолютной точности воспроизводя в реальности теорию «кошачьего прагматизма» Сяопина.