Цена макронизма: Франция погружается в долговую яму Обзор Артема Кирпиченка

В начале века нынешнего Пятая Республика находилась на третьем месте в списке самых стабильных в финансовом отношении государств Европейского союза, являясь главным после Германии столпом европейской стабильности. Ввиду этого статуса рынки долгое время закрывали глаза на экономические и политические проблемы этой страны, пребывая в убежденности, что ее стабильность как великой державы Европы несокрушима. При этом такая уверенность опиралась не только на экономические, но и на политические допущения, которые сегодня выглядят все более сомнительными.

И вот, в прошлом месяце государственный долг Французской Республики достиг отметки в 3 536 млрд евро и ныне составляет 117,5% от ВВП. Чтобы его погасить, Парижу необходимо продать весь свой золотой запас, ценные бумаги и доли в компаниях EDF, Engie, Airbus и так далее, а также всю государственную недвижимость. Однако, по оценкам аудиторов, даже за счет этого погасить такие обязательства математически невозможно, и риск «долгового удушья» стал реальной угрозой для бюджета.

И эти выводы отнюдь не являются преувеличением — ситуация действительно выглядит более чем плачевно. Экономика Франции замедлилась: по уточненным данным Национального института статистики и экономических исследований (INSEE), в первом квартале 2026 года ВВП снизился на 0,1%. Банк Франции пересмотрел прогноз роста на год до 0,5% — это на 0,4 процентного пункта ниже мартовских ожиданий (0,9%).

Средства массовой информации и эксперты практически в унисон твердят о «тройном ударе»: энергетическом, вызванном войной на Ближнем Востоке и блокадой Ормузского пролива, финансовом и налоговом — на фоне масштабного дефицита госбюджета (прогнозируемого на уровне более 5% ВВП) государство вынуждено проводить жесткую фискальную корректировку и ограничивать госрасходы. Все это спровоцировало резкий пересмотр макроэкономических прогнозов: Банк Франции пересмотрел свой целевой показатель инфляции в сторону повышения — до 2,5% в среднем за год.

Пытаясь взять под контроль дефицит бюджета, правительство прибегло к продлению чрезвычайных корпоративных сборов на крупнейшие компании с выручкой от 1,5 млрд евро. Из-за этого эффективная ставка налога на прибыль (CIT) для некоторых гигантов достигает 36,3%. При этом социальные расходы урезаны не были, чтобы не спровоцировать общественные протесты, а дефицит компенсируется новыми траншами налогов, включая минимальный сбор в 20% для сверхбогатых граждан. Итог закономерен: в бизнес-кругах и банковском секторе предупреждают, что экстра-налоги делают страну неконкурентоспособной и подталкивают инвесторов выводить капиталы за пределы страны.

Беспросветна и долговая картина: внешний долг оценивается в 8,5–9 трлн долларов, или 245–261% от ВВП, совокупный долг экономики (государство, нефинансовые компании, домохозяйства и финансовый сектор) — в 319% от внутреннего валового продукта. Среди развитых стран показатели хуже только у Японии, но здесь имеется принципиальное различие: японский госдолг в основном держат местные резиденты, тогда как во Франции почти 60% государственных облигаций принадлежат нерезидентам, что ставит страну в зависимость от внешней конъюнктуры и давления извне.

В свою очередь, старший аудитор и временный глава Счетной палаты (Cour des comptes) Франции Карин Камби констатирует структурный кризис, отмечая, что чрезмерный долг ограничивает финансовые возможности Пятой Республики и ее политические решения: «Удушье долгами — это не риск, это — реальность наших государственных финансов». Картину усугубляют мрачные цифры: дефицит бюджета превышает 5% ВВП, тогда как лимит ЕС — 3%. Это нивелирует прежний статус Франции как одного из самых надежных заемщиков еврозоны, свидетельствует о падении доверия инвесторов и порождает вопросы о возможной необходимости обратиться к экстренным инструментам европейского Центробанка. Как нельзя точно положение дел характеризует в своих публицистических работах и выступлениях, например, в книге «Алерт на грядущую Францию», экс-премьер Франсуа Байру: «Экономика Франции представляет собой болото, в котором страна увязает все быстрее».

Из истории известно, что крупные государства, столкнувшись с непомерным госдолгом, нередко прибегали к монетарному суверенитету — инфляция за счет денежной эмиссии обесценивала старые обязательства, перекладывая потери с заемщиков на кредиторов. Такой путь был доступен многим странам с собственной валютой, однако у современной Франции этого рычага больше нет.  После появления единой европейской валюты обесценить долг невозможно. Единственным решением видится помощь Европейского центрального банка, который теоретически может неограниченно скупать суверенные бумаги, если сочтет это необходимым для поддержания ценовой стабильности или сохранения валютного союза. Однако способность и готовность — разные вещи. Прежние интервенции ЕЦБ оправдывались как исключительные меры, увязанные с бюджетными правилами и реформами, но бесконечная финансовая подпитка Парижа — это совсем другая история.

С другой стороны, инвесторы давно не ждут от Елисейского дворца серьезных успехов в борьбе с финансовым кризисом. С момента прихода к власти Эммануэль Макрон инициировал беспрецедентное разрастание госаппарата: к 2024 году доля государственных расходов достигла 57% ВВП, рекордных показателей для развитых стран. В 2017-м, когда Макрон вступил в должность президента, соотношение госдолга к ВВП во Франции было выше среднего по еврозоне на 11 процентных пунктов, к 2024-му этот разрыв увеличился до 25 пунктов, что свидетельствует о системном ухудшении.

Что немаловажно: финансовая нестабильность Пятой Республики неотделима от политического хаоса. Менее чем за два года в стране сменилось пять премьер-министров, и каждый новый кабинет оказывался слабее предыдущего, не имел возможности сформировать устойчивое парламентское большинство и предложить внятную экономическую стратегию.  При этом Макрон позиционировал себя прагматиком, соединяющим рыночную эффективность с социальной защитой, национальный суверенитет — с европейской интеграцией, однако за его риторикой прагматизма явно проступало стремление сохранить сложившуюся экономическую иерархию, в которой «доверие» к рынку ставится выше социальной сплоченности, фискальные нормы — выше политического консенсуса, «реформы» на деле означают урезание социальной защиты, а «конкурентоспособность» — сдерживание зарплат.

В итоге, по мере падения уровня жизни, ухудшения госуслуг и роста дороговизны, доверие к институтам таяло, в первом квартале 2026 года безработица достигла 8,1%  — максимума за пять лет. В подобных условиях политический радикализм становится не причиной, а двигателем нестабильности, создавая порочный круг. Каждая неудача властей усиливает общественный цинизм, дробит политическое поле и повышает спрос на радикальные альтернативы. Макронизм, призванный стабилизировать систему, лишь ускорил ее разложение.

Между тем кризис во Франции уже перерос национальные границы и ставит под удар саму институциональную конструкцию еврозоны и роль ЕЦБ в ней. Как отмечает журналист Жюльен Шевалье (Julien Chevalier), «еврозона первой пострадает от этой ситуации. Подобная слабость второй по величине экономики зоны затронет все европейские страны. Континент уже переживает период крайней нестабильности, учитывая, что глобализация, на которой был построен Европейский союз, разваливается. Взаимозависимость государств-членов может повлиять на все сферы: во-первых, на европейские банки, обремененные французскими долгами; во-вторых, на курс евро, экономический рост Европы, доверие рынка к Евросоюзу и даже на стабильность его институтов».

Таким образом, Французская Республика с ее огромным госдолгом, без валютного суверенитета и раздробленным политическим центром превратилась в системную угрозу для всего ЕС, и европейские политики, избегавшие острого вопроса, теперь вынуждены его озвучить принять решение: «Допустимо ли позволить Пятой Республике рухнуть, или ее все-таки надо спасать любой ценой?»