Не революция, а последовательность Что изменилось в Турции за пятнадцать лет

Ни разу за все эти годы турецкое государство не объявляло об отказе от светской модели. Конституция по-прежнему называет республику светской, Ататюрк остаётся основателем, его портрет висит в каждом ведомстве. Разрыва не произошло.

Произошло другое: длинная последовательность решений, каждое из которых в отдельности выглядело частным, а в сумме изменило устройство государства. Разбирать её стоит не ради оценки — Турция вправе устраивать свою внутреннюю жизнь как считает нужным, и её избиратель не раз подтверждал поддержку этого курса. Разбирать её стоит потому, что из Анкары всё чаще звучат ожидания, будто Баку должен сверять с Турцией не только внешнюю политику, но и внутреннюю повестку.

Ответить на такие ожидания можно, лишь разобравшись, о каком именно пути идёт речь.

Шестьдесят тысяч и миллион

Самое наглядное измерение перемен — школа, потому что школа считается.

В 2002 году в турецких школах имам-хатип училось около 60 тысяч человек — примерно два процента детей соответствующего возраста. К 2017 году их стало больше 1,1 миллиона, около десяти процентов всех учеников государственных школ. Рост в восемнадцать раз за пятнадцать лет.

Поворотной точкой стал закон марта 2012 года — реформа «4+4+4». Обязательное образование продлили до двенадцати лет, но главное спряталось в деталях. Школы имам-хатип разрешили открывать уже на уровне средней школы: точка входа опустилась с четырнадцати лет до десяти. Минимальный порог населённого пункта для открытия такой школы снизили с пятидесяти тысяч жителей до пяти — сеть вышла в малые города и посёлки, где других школ попросту нет. Законопроект прошёл без широкого публичного обсуждения; педагогические факультеты ведущих университетов назвали его поспешным.

Параллельно в программу обычных государственных школ вошли предметы по изучению Корана и жизнеописанию пророка — одни обязательные, другие факультативные.

Образовательная система — самый медленный из государственных институтов и самый необратимый. Поколение, прошедшее через неё, определяет кадровый состав ведомств через пятнадцать-двадцать лет. Решения 2012 года дают результат как раз сейчас.

Платок как последовательность шагов

Запрет на ношение головного платка в публичных институтах снимался поэтапно и по секторам: сначала университеты, затем государственная служба в 2013 году, затем полиция в 2016-м и армия в 2017-м.

Порядок здесь говорит больше, чем сам факт. Армия и полиция замыкали список не случайно: в турецкой конструкции именно они исторически выполняли роль гаранта светского устройства. Снятие ограничения в этих структурах означало не расширение личных свобод, а смену их институциональной функции.

Сам вопрос о праве женщины на головной убор — вопрос прав, и в этом качестве разные страны решают его по-разному. Но последовательность, в которой он решался в Турции, показывает: речь шла не только о правах.

Сто семьдесят четыре миллиарда

Самая красноречивая цифра — бюджет Управления по делам религий (DITIB).

На 2026 год бюджет Диянета составляет 174,4 миллиарда лир — около 3,6 миллиарда долларов. В среднесрочной программе, опубликованной в сентябре 2026 года, на 2027-й заложено 229,1 миллиарда: рост примерно на 31,4 процента.

Чтобы цифра заговорила, её надо поставить рядом с соседями по бюджету. По тому же документу Диянет обходится дороже Министерства внутренних дел (158,4 миллиарда), Министерства торговли (104,2), Министерства культуры и туризма (69,7), Министерства иностранных дел (64,4) и Министерства энергетики (27 миллиардов — в восемь раз меньше).

Иначе говоря, ведомство по делам религий финансируется щедрее, чем внешнеполитическое ведомство страны с глобальными амбициями, — втрое щедрее. И щедрее, чем МВД.

За деньгами стоит структура: около 150 тысяч сотрудников, порядка 93 тысяч мечетей, курсы Корана, центры религиозного образования. Около 85 процентов расходов уходит на персонал — это не инвестиционный, а штатный бюджет, постоянная кадровая машина.

Диянет давно перерос роль хозяйственного обслуживания культа. Управление издаёт фетвы, затрагивающие семейные отношения, нормы поведения, хозяйственные вопросы. И у него есть внешний контур: религиозные атташе и советники при посольствах, сеть за рубежом — в одной Германии через DITIB объединено более девятисот общин. В планах — новые посты в Бостоне, Майами, Монреале, Кандагаре.

Ведомство внутренней политики с собственной зарубежной сетью — это уже инструмент внешней политики.

Внешний контур

Доктринальная рамка известна: смещение фокуса с евроинтеграции на лидерство в мусульманском мире — то, что принято называть неоосманизмом.

Практические проявления тоже хорошо видны. После событий 2013 года в Египте Турция стала главным региональным убежищем и информационным хабом для «Братьев-мусульман». Руководству ХАМАС предоставлены политические офисы в Стамбуле; Анкара официально не признаёт организацию террористической. В сирийском конфликте Турция поддерживала различные исламистские и суннитские формирования.

У каждого из этих решений своё обоснование и своя логика в турецких национальных интересах. Но взятые вместе они описывают курс, у которого есть идеологическое измерение, — и это измерение экспортируется.

Кадровый слой

Последнее по порядку — и первое по значению.

После неудавшейся попытки переворота в июле 2016 года чистки охватили армию, полицию, судебную систему, университеты и госаппарат. Масштаб: к весне 2017 года более 160 тысяч судей, учителей, полицейских и госслужащих были отстранены или уволены. В судебной системе 16 июля 2016 года сняли 2745 судей — около 36 процентов судейского корпуса страны. Закрыты более тысячи частных школ, пятнадцать университетов, свыше тысячи фондов и объединений, десятки СМИ.

Можно спорить о том, насколько жёсткость была оправдана угрозой: попытка переворота была реальной, и государство имело право на ответ. Но у этого ответа был структурный результат, не зависящий от мотивов. Кадровый слой кемалистской ориентации, десятилетиями воспроизводившийся в силовых структурах, судах и университетах, был в значительной мере заменён. Светскость в турецкой модели держалась не столько на тексте конституции, сколько на этих людях. После 2016 года её институциональная опора изменилась.

Право и быт

Дальше — следствия.

В марте 2021 года Турция вышла из Стамбульской конвенции о предотвращении насилия в отношении женщин; для страны конвенция прекратила действие 1 июля того же года. Аргументация шла от консервативных и исламистских кругов и сводилась к тому, что конвенция «разрушает традиционную семью».

В экономике президент не раз обосновывал сдерживание процентных ставок религиозным запретом на риба, продвигая концепцию исламской экономики. Чем обернулся этот эксперимент для турецкой лиры, известно; дискуссию об этом экономисты ведут по всему миру.

В повседневности — жёсткие временные и пространственные ограничения на продажу алкоголя, заградительные акцизы, запрет на рекламу.

Симметрия

Всё перечисленное — внутреннее дело Турции. Её граждане голосуют, её правительство отвечает перед ними, и внешних оценок этот курс не требует. Это принципиальная позиция, а не жест вежливости: право государства самому определять своё устройство — ровно тот принцип, на котором стоит и азербайджанская позиция.

Но у этого принципа есть обратная сторона.

Азербайджан — светское государство. Это записано в Конституции и подтверждено практикой: религия отделена от государства, религиозное образование регулируется, иностранное финансирование культовых структур контролируется, попытки внешних сил использовать религию как канал влияния пресекаются. Для Азербайджана светскость — не наследие чужой реформы и не формальность, доставшаяся от прошлого. Это действующая политика безопасности, выработанная из собственного опыта: опыта страны, через которую десятилетиями пытались работать радикальные сети разного происхождения, и страны, которая эти попытки нейтрализовала.

Азербайджанская светскость при этом не воюет с верой. Большинство граждан — мусульмане, мечети работают, религиозные праздники отмечаются на государственном уровне. Речь не о вытеснении религии из жизни общества, а о её невмешательстве в устройство государства. Модель рабочая: она доказала состоятельность там, где соседям светскость даётся куда тяжелее.

Поэтому когда из Анкары звучат ожидания, что Баку подстроит свою повестку под турецкую — во внешней политике, в отношениях с третьими странами, в вопросах внутреннего устройства, — ответ лежит не в эмоциях, а в симметрии. Азербайджан не обсуждает турецкую внутреннюю модель и не даёт по её поводу советов. Он рассчитывает на взаимность.

Две страны могут быть ближайшими союзниками при разных внутренних устройствах — так устроено большинство прочных союзов в мире. Шушинская декларация, совместная оборонная промышленность, энергетика и коридоры от этого различия не страдают, потому что построены на совпадении интересов, а не идеологий.

Турция выбрала свой путь, и выбор сделан её обществом. Азербайджан выбрал свой — и этот выбор не предмет для пересмотра и не тема для согласования.