Ближневосточный узел: страх и неопределенность Юрий Бочаров на Caliber.Az

Интервью Caliber.Az c израильским экспертом, редактором сайта Aziznews.com Юрием Бочаровым.

— Господин Бочаров, как долго, по вашему мнению, продлится военное противостояние США и Израиля с Ираном?

— Полагаю, что война не закончится быстро. Обе стороны заняли принципиально несовместимые позиции и выдвигают ультимативные требования, при которых пространство для компромисса практически отсутствует. В такой конфигурации переговоры невозможны по определению. Это означает, что конфликт будет развиваться по нарастающей: через военные удары, экономическое давление и политическую эскалацию. Скорее всего, завершение возможно только в одном случае — когда одна из сторон столкнется с критическими издержками как в политическом, так и экономическом плане и будет вынуждена пойти на уступки. До этого момента речь идет о затяжной фазе конфликта.

— Как считаете, военными ударами по стратегическим объектам арабских стран Иран пытается вовлечь их в войну, или есть иная цель?

— Иран в первую очередь не втягивает арабские страны в прямую войну, а играет на страхе и неопределенности. Его стратегия — создать ощущение, что любой региональный конфликт быстро перерастет в глобальный кризис с ударами по энергетике, логистике и рынкам. Таким образом Тегеран пытается воздействовать не только на соседей, но и на мировых игроков: заставить арабские государства, да и не только их, давить на США, чтобы те ограничили военную активность. Параллельно это — демонстрация силы, сигнал, что Иран способен дестабилизировать регион в любой момент, а также инструмент и внешнего давления, и внутренней мобилизации.

— Накануне издание The Washington Post сообщило, что «израильская ПВО не готова к большой войне». Насколько данная информация соответствует действительности?

— Заявления о «неготовности» израильской ПВО выглядят, скорее, как элемент информационной войны, чем объективная оценка. Израильская система противоракетной обороны остается одной из самых эффективных в мире, и это подтверждается практикой.

Да, потери есть, но важно понимать их природу: в большинстве случаев речь идет не о прямых попаданиях, а о падении обломков перехваченных ракет. И здесь есть важный момент: само слово «обломок» вводит в заблуждение. Речь не о мелких фрагментах, а о частях баллистических ракет длиной в несколько метров и весом до тонны, падающих с высоты в несколько километров. Фактически это неконтролируемое падение тяжелого объекта, сопоставимого по массе с автомобилем. Это принципиально меняет понимание происходящего. Если бы ПВО действительно не справлялась, последствия были бы несоизмеримо тяжелее: паралич инфраструктуры, остановка энергетики, массовые разрушения. Подобного не происходит — подавляющее большинство предприятий, включая критическую инфраструктуру, продолжает работать в штатном режиме. А значит — система выполняет свою задачу.

— Премьер-министр Биньямин Нетаньяху заявил, что Израиль создает буферную зону на юге Ливана с целью обеспечения безопасности. По вашим оценкам, это временная мера, или Израиль таким способом хочет закрепиться там надолго?

— Создание буферной зоны на юге Ливана — не стратегическая цель, а тактический инструмент обеспечения безопасности. Израиль пытается отодвинуть угрозу от своих границ и снизить вероятность внезапных атак со стороны «Хезболлы». Однако вопрос в другом: если Ливанское государство не способно контролировать свою территорию и ограничить действия «Хезболлы», временные меры могут стать постоянными. Израиль не заинтересован в удержании территории ради самой территории, но заинтересован в устранении угрозы. Если угроза сохраняется — сохраняется и буфер.

— Какие конкретные цели преследует правительство Нетаньяху в войне с Ираном?

— Цели Израиля в данном конфликте достаточно четкие и многократно озвученные. Речь идет не о политических амбициях, а о базовой безопасности государства. Во-первых, это недопущение создания Тегераном ядерного оружия.

Во-вторых, разрушение или существенное ослабление иранского ракетного потенциала, ставящего под постоянную угрозу безопасность Израиля.

В-третьих, прекращение поддержки прокси-структур — ХАМАС, «Хезболлы», хуситов и других групп, которые действуют как инструмент постоянного давления на Израиль. По сути, Израильское государство стремится разорвать всю систему угроз, выстроенную Ираном вокруг него.

— То есть, нельзя однозначно утверждать, что цели США и Израиля в войне против Ирана полностью совпадают?

— Цели США и Израиля пересекаются, но они не идентичны. Стороны заинтересованы в сдерживании Ирана и устранении его военного потенциала, особенно в ядерной сфере. Однако для Соединенных Штатов задача шире. Речь идет не только о безопасности, но и о стратегическом влиянии: ослаблении иранского режима, возможной трансформации власти и перераспределении влияния на Ближнем Востоке. Это уже геополитика и борьба за контроль над ключевым регионом. Израиль решает задачу выживания, США — задачу глобального доминирования. Это разные уровни целей.

— Вы отметили, что переговоры невозможны по определению. В чем именно причина?

— На текущий момент шансы на переговоры минимальны. Причина не только в жестких позициях сторон, но и во внутренней структуре власти в Иране. Ключевую роль там играет КСИР, для которого конфронтация есть инструмент сохранения влияния и контроля. Попытки компромисса внутри страны будут восприниматься как слабость и, скорее всего, подавляться. Сегодня любой иранский политик, заявивший о поисках компромисса ради процветания страны, будет объявлен «врагом» революции и с большей долей вероятности уничтожен. Это понимают все. Поэтому пока баланс сил в Иране не изменится, говорить о реальных переговорах, тем более — реальных переговорщиках, бессмысленно. Формально они возможны, но содержательно — нет.

— И в заключение хотелось бы услышать ваш прогноз по ситуации на Ближнем Востоке в среднесрочной перспективе?

— Среднесрочный прогноз остается крайне жестким: регион вступает в фазу затяжной нестабильности. Конфликт уже вышел за рамки двустороннего и все больше приобретает характер многослойного противостояния с участием прокси-игроков, что означает расширение географии ударов, рост напряженности и постепенное втягивание новых акторов. Быстрого выхода из этой ситуации не просматривается.

Однако ключевой фактор, который часто недооценивают, это экономика. Военный конфликт неизбежно накладывается на энергетические рынки, а энергетика — на глобальную экономику. И здесь начинается вторая волна турбулентности. Парадокс в том, что реальные поставки нефти и газа меняются не так быстро, как растут цены. Контракты заключаются заранее, поставки идут с лагом в месяцы, у государств есть стратегические запасы. Тем не менее цены растут уже сегодня, а это означает, что рынок реагирует не на фактический дефицит, а на ожидания и страхи. Даже страны, которые не критически зависят от ближневосточной нефти, сталкиваются с ростом цен.

США во многом обеспечены собственными ресурсами, но стоимость топлива там все равно растет. Европа получает относительно ограниченную долю поставок из региона, однако именно там скачки цен наиболее болезненные. Это указывает на узловой фактор: в игру активно вступают финансовые и энергетические спекулянты. Они работают не с реальным дефицитом, а с ожиданиями кризиса, усиливая волатильность.
 
В итоге мы получаем двойной удар: война усиливает экономическую нестабильность, а экономическая нестабильность, в свою очередь, подталкивает политические решения и эскалацию. Это — замкнутый цикл, где конфликт и рынок начинают разгонять друг друга. В такой системе зарабатывают не только государства, но и те, кто играет на колебаниях — финансовые структуры, трейдеры, энергетические компании. Поэтому текущий кризис — это не только про войну, но и про борьбу за контроль над рынками и потоками ресурсов.