Швейцария, МККК и анатомия избирательной морали От золота Рейхсбанка до контрабанды на Лачинской дороге

Существует особый вид лицемерия, который прячется за безупречной репутацией. Он не кричит о себе — напротив, облачён в белый халат дипломатической корректности, укрыт вывесками гуманитарных институтов, защищён десятилетиями тщательно отполированного имиджа. Швейцария — государство, превратившее нейтральность в национальный бренд — представляет собой, пожалуй, самый поучительный пример того, как можно десятилетиями извлекать колоссальную выгоду из чужих трагедий, сохраняя при этом ореол якобы морального превосходства. История её отношений с нацистской Германией, поведение Международного комитета Красного Креста в годы Холокоста и — что особенно актуально сегодня — систематически предвзятая позиция МККК в отношении Азербайджана складываются в единую картину, которая заставляет по-новому взглянуть на природу так называемой нейтральности.

Начнём с фундамента. Когда в сентябре 1939 года Европа погрузилась в пламя Второй мировой войны, Швейцария формально не встала ни на одну из сторон. Фактически же швейцарская финансовая система превратилась в кровеносную систему нацистского военного организма. Швейцарский национальный банк (SNB) осуществлял масштабные операции с золотом Рейхсбанка, прекрасно осознавая происхождение поступавших слитков. Комиссия Бержье — международная группа историков, учреждённая швейцарским парламентом в 1996 году для расследования финансовых связей Конфедерации с нацистским режимом, — установила, что SNB получил от нацистской Германии золото на общую сумму порядка 440 миллионов долларов в ценах тех лет, что соответствует примерно восьми миллиардам в пересчёте на современные деньги. Из этой суммы как минимум 316 миллионов долларов представляли собой похищенное золото — изъятое из центральных банков оккупированных европейских стран, конфискованное у жертв расовых преследований, в том числе выплавленное из зубных коронок узников концентрационных лагерей.

Руководство Швейцарского национального банка, как однозначно установила Комиссия Бержье, было осведомлено о криминальном происхождении золота на достаточно ранней стадии. Это не было неведением и не было результатом обмана — это был сознательный выбор, продиктованный «финансовой целесообразностью». Швейцарские банкиры понимали, что золото, которое Рейхсбанк предлагал к обмену на швейцарские франки, было награблено на оккупированных территориях. Тем не менее операции продолжались с нарастающей интенсивностью. Швейцарский франк оставался одной из немногих свободно конвертируемых валют в воюющей Европе, и именно через швейцарскую банковскую систему нацистская Германия получала доступ к валюте, необходимой для закупок стратегического сырья в Португалии, Испании, Швеции и Турции. Без этого финансового канала экономическая машина Рейха столкнулась бы с критическими затруднениями значительно раньше. Иными словами, швейцарская финансовая нейтральность объективно способствовала продлению войны.

Параллельно с банковскими операциями развивалось масштабное торгово-промышленное сотрудничество. Швейцарские компании экспортировали в Германию высокоточные инструменты, машиностроительное оборудование, химическую продукцию, продукцию двойного назначения, пригодную для использования в военном производстве. Взамен формировалась зависимость от поставок германского угля и сырья. Эта взаимозависимость, как установила Комиссия Бержье, выходила далеко за рамки обычной торговли: повторимся, она поддерживала промышленный и военный потенциал Германии в период, когда международная блокада должна была его подорвать. Более того, Комиссия документально подтвердила, что швейцарские фирмы на оккупированных территориях активно участвовали в так называемой «арианизации» — конфискации еврейской собственности. Расследование установило, что швейцарские предприятия использовали на своих дочерних производствах в Рейхе рабский труд — по консервативным оценкам, более одиннадцати тысяч подневольных рабочих и военнопленных были задействованы на швейцарских предприятиях. Головные офисы в Швейцарии не просто знали об этом — они одобряли происходящее.

Однако наиболее беспощадным индикатором подлинной морали швейцарского нейтралитета стала политика в отношении беженцев. Именно здесь нейтральный фасад рухнул окончательно. В 1938 году, после аншлюса Австрии, тысячи еврейских беженцев устремились к швейцарской границе. Ответ Берна оказался жестоким. Осенью того же года швейцарские власти — по инициативе Генриха Ротмунда, главы федеральной полиции по делам иностранцев, — вступили в переговоры с нацистским руководством, результатом которых стало соглашение о нанесении на паспорта немецких евреев отметки в виде красной буквы «J» (Jude — еврей). Эта мера, принятая 5 октября 1938 года, преследовала вполне конкретную цель: дать швейцарским пограничникам инструмент для идентификации и отказа во въезде именно еврейским беженцам. Швейцарские историки и исследователи подтвердили Яд Вашем (израильский государственный национальный мемориальный комплекс истории Холокоста), что инициатива исходила от швейцарской стороны. 

Последствия этого решения измеряются человеческими жизнями. Начиная с 1942 года швейцарские границы были фактически закрыты для еврейских беженцев. Тысячи людей были развёрнуты на границе, притом что швейцарские власти осознавали, что отправляют их на верную гибель. Комиссия Бержье в своём 956-страничном отчёте, представленном в 1999 году, заключила, что Швейцария «отказала в помощи людям, находившимся в смертельной опасности», и что «создавая для них дополнительные барьеры, швейцарские чиновники содействовали достижению целей нацистского режима — намеренно или ненамеренно». Историки не нашли никаких свидетельств того, что Германия угрожала Швейцарии вторжением в случае приёма беженцев. Швейцария, как установила Комиссия, вполне могла принять значительно больше людей.

Но есть во всем этом повествовании отдельная, особенно мрачная глава — история Международного комитета Красного Креста. Организация, основанная в Женеве и неразрывно связанная со Швейцарией, чей символ — инвертированный швейцарский флаг — стал всемирным знаком гуманитарной помощи, продемонстрировала в годы Холокоста провал, который сама впоследствии признала «величайшим в своей истории». МККК знал о масштабах нацистского геноцида. Это документально подтверждённый факт. Летом 1942 года высшее руководство Комитета располагало информацией о систематическом уничтожении евреев. Когда в ноябре 1942 года американский консул Пол Скуайр напрямую спросил Карла Буркхардта — одного из ведущих членов МККК — о существовании приказа Гитлера об уничтожении еврейского населения, тот подтвердил его наличие, добавив, что поскольку переселять евреев некуда, это «может означать только одно».

И что же предпринял МККК, обладая этим знанием? Фактически — ничего соразмерного масштабу трагедии. Организация отказалась публично осудить геноцид, ссылаясь на то, что Женевская конвенция 1929 года распространяется лишь на военнопленных, а массовое уничтожение евреев является «внутренним делом Германии». В августе 1938 года МККК инспектировал концентрационный лагерь Дахау — лично Карл Буркхардт. По итогам визита организация выпустила официальное заявление, назвав Дахау «образцовым в своём роде по организации и управлению». В июне 1944 года делегат МККК Морис Россель посетил гетто Терезиенштадт, которое нацисты тщательно «подготовили» к визиту, превратив в потёмкинскую деревню. Россель составил положительный отчёт и заявил, что депортации из гетто не проводятся. Историки прослеживают прямую связь между этим отчётом и ликвидацией так называемого «семейного лагеря» в Освенциме в июле 1944 года, когда были убиты шесть с половиной тысяч человек. В сентябре того же года Россель побывал и в Освенциме, однако не был допущен внутрь лагеря и не осознал, что находится в логове массового уничтожения. Спустя десятилетия, в интервью для документального фильма Клода Ланцмана «Шоа», Россель продолжал настаивать на своих оценках.

Хроника морального банкротства МККК не завершилась с окончанием войны. В послевоенные годы римское отделение Комитета выдавало проездные документы — так называемые laissez-passer, — которые стали пропусками в новую жизнь для нацистских военных преступников. Система «крысиных троп» (ratlines) — тайных маршрутов бегства нацистов из Европы в Южную Америку — работала при непосредственном участии МККК. За шесть послевоенных лет Красный Крест выдал около 120 тысяч проездных документов, зачастую без какой-либо проверки личности заявителей. Среди тех, кто воспользовался этими документами для бегства, были Адольф Эйхман — один из главных архитекторов Холокоста, получивший документ на имя «Рикардо Клемент»; Йозеф Менгеле — врач-садист из Освенцима, ставивший чудовищные эксперименты на заключённых; Клаус Барбье — «лионский мясник»; Франц Штангль — комендант лагеря уничтожения Треблинка. Гарвардский историк Джеральд Штайнахер, проведший масштабное исследование в архивах МККК, оценил число нацистских преступников, которым Красный Крест помог бежать, в «десятки тысяч». Сам МККК впоследствии признал факт злоупотребления его документами, однако попытался представить это как результат «бесстыдной эксплуатации гуманитарной службы» со стороны преступников и их пособников, а не как следствие собственной халатности или соучастия.

Таков исторический контекст, без которого невозможно адекватно оценить поведение МККК в более поздних конфликтах, и в частности — его роль в армяно-азербайджанском противостоянии. Организация, чей послужной список включает молчание перед лицом Холокоста, выдачу проездных документов нацистским палачам и восторженные отзывы о концентрационных лагерях, последовательно демонстрировала в отношении Азербайджана ту самую «избирательную нейтральность», которая является, по сути, формой политической ангажированности.

На протяжении почти тридцати лет армянской оккупации азербайджанских территорий около четырёх тысяч граждан Азербайджана числились пропавшими без вести. За каждой из этих цифр — конкретная человеческая судьба: семьи, десятилетиями живущие в неизвестности, дети, выросшие без родителей до конца жизни ожидавшие хоть какой-то весточки. Армения на протяжении всех этих лет уклонялась от предоставления информации о местонахождении пропавших, о расположении массовых захоронений, о судьбе пленных и заложников. Многочисленные свидетельства и обнаруженные на освобождённых территориях массовые захоронения подтверждали, что азербайджанские пленные подвергались зверским пыткам и массовым убийствам. И в этих условиях работу МККК по розыску пропавших азербайджанцев невозможно назвать удовлетворительной. Организация, обязанная выступать нейтральным посредником, систематически уделяла непропорционально больше внимания армянской стороне конфликта.

Особенно рельефно проблема проявилась в период после Второй Карабахской войны и в ходе событий 2022–2023 годов. Азербайджанская сторона неоднократно высказывала серьёзные претензии к деятельности МККК. Ещё в период 44-дневной войны осенью 2020 года у Баку возникли обоснованные подозрения в том, что сотрудники организации осуществляли деятельность, выходящую за рамки гуманитарного мандата. После войны, когда Азербайджан предложил МККК использовать логистику и инфраструктуру для доставки гуманитарных грузов в Карабахский регион через азербайджанскую территорию, организация отвергла это предложение, настаивая на поставках исключительно из Армении по Лачинской дороге. Это упорство трудно объяснить гуманитарными соображениями — оно больше напоминало политическую позицию, де-факто поддерживающую армянские претензии на оккупированные территории.

В июле 2023 года Государственная пограничная служба Азербайджана обнаружила факты контрабанды в автомобилях, связанных с МККК. В ходе пограничного досмотра были выявлены незадекларированные мобильные телефоны, запасные части к ним, блоки питания, сигареты, бензин. Сам МККК отрицал причастность, заявив, что контрабанда осуществлялась четырьмя наёмными водителями на их личных автомобилях, «временно» носивших эмблему организации. Эти водители, по утверждению Комитета, были немедленно уволены. Однако сам факт подобных инцидентов — перевозка незадекларированных товаров под прикрытием гуманитарной эмблемы — подрывал основы доверия и свидетельствовал о как минимум серьёзных изъянах в контроле организации за собственными операциями. Азербайджанская сторона рассматривала происходящее шире: как представитель Азербайджана заявил на заседании Совета Безопасности ООН, Армения использовала МККК для контрабанды определённых технологий, включая микрочипы, в Карабахский регион, что являлось серьёзным ударом по гуманитарному мандату организации.

Картина дополнялась системной проблемой информационного характера. Помощник Президента Азербайджана Хикмет Гаджиев заявил, что МККК, в нарушение собственного устава и международного гуманитарного права, занимается предоставлением ложной информации авторам докладов, заказанных армянской стороной, и участвует в предвзятой антиазербайджанской пропагандистской кампании. Речь шла о так называемых «фоновых утечках» — неофициальном предоставлении сотрудниками МККК информации западным политикам и журналистам, формирующей односторонне антиазербайджанскую картину конфликта. Вместо того чтобы беспристрастно документировать ситуацию, включая трагедию четырёх тысяч пропавших без вести азербайджанцев и обнаруженные массовые захоронения, организация концентрировала своё внимание и публичные высказывания преимущественно на армянском нарративе.

Проблема двойных стандартов МККК в отношении Азербайджана проявлялась и на институциональном уровне. Организация, штаб-квартира которой расположена в Женеве, едва ли может считаться полностью независимой от интересов страны своего базирования. Доклад, подготовленный по заказу швейцарского МИД и опубликованный в 2017 году, прямо указывал на тесные контакты между Швейцарией и структурами МККК, которые не позволяют вести открытые и честные дискуссии о реальном положении дел в организации. Более того, доклад отмечал, что швейцарское Министерство иностранных дел нередко воспринимается в мире как «административный ресурс» МККК. Швейцария ежегодно перечисляет Комитету из государственного бюджета восемьдесят миллионов франков. При таком уровне финансовой и политической связки говорить о подлинной независимости МККК от швейцарских государственных интересов затруднительно.

Кульминацией этого противостояния стало решение Азербайджана в начале 2025 года о пересмотре формата сотрудничества с МККК и рядом других международных организаций. Баку уведомил МККК, Программу развития ООН (ПРООН) и Управление ООН по делам беженцев (УВКБ) о том, что их присутствие в стране должно быть пересмотрено. В сентябре 2025 года делегация МККК в Азербайджане прекратила деятельность. Официальная позиция Баку основывалась на том, что Азербайджан способен самостоятельно решать возникающие задачи, включая связанные с постконфликтным восстановлением Карабаха, на которое только в 2025 году было выделено более четырёх миллиардов манатов. Однако за этим решением стояло и глубокое разочарование в организации, которая на протяжении десятилетий декларировала нейтральность, но на практике действовала с очевидным креном в пользу одной из сторон конфликта.

Что объединяет все эти эпизоды — от золота Рейхсбанка до контрабанды на Лачинской дороге? Прежде всего — структурная проблема швейцарской нейтральности как таковой. Нейтральность в швейцарском исполнении исторически представляла собой не моральную позицию, а инструмент извлечения выгоды. Во время Второй мировой войны она позволяла торговать с нацистами, отмывать награбленное золото и закрывать границы перед обречёнными на смерть людьми — и всё это под вывеской нейтралитета. В послевоенные годы она обеспечивала МККК — организации, глубоко вплетённой в швейцарскую государственную систему, — возможность выдавать проездные документы военным преступникам, не неся за это ответственности. В XXI веке та же модель воспроизводилась в карабахском контексте: формальная нейтральность при фактическом обслуживании интересов одной из сторон.

Параллели между поведением МККК в 1940-х годах и его действиями в азербайджанском контексте не являются поверхностными. В обоих случаях организация ссылалась на свой мандат и принципы нейтральности для обоснования бездействия или избирательного действия. В годы Холокоста МККК оправдывал своё молчание тем, что преследование евреев — «внутреннее дело Германии», не подпадающее под Женевские конвенции. В контексте армяно-азербайджанского конфликта организация прикрывалась принципами конфиденциальности. В обоих случаях страдала та сторона, чьи интересы не вписывались в негласную иерархию приоритетов организации.

Следует подчеркнуть ещё одно существенное обстоятельство. Нейтральность, о которой столь часто заявляли и Швейцария, и МККК, никогда не была подлинно нейтральной в условиях, когда одна из сторон конфликта являлась агрессором. Когда Швейцария торговала с нацистской Германией и отказывала во въезде еврейским беженцам, она не занимала нейтральную позицию — она объективно содействовала нацистской машине уничтожения. Когда МККК молчал о Холокосте и называл  Дахау «образцовым лагерем», он не был нейтрален — он был соучастником пропаганды. Когда та же организация настаивала на доставке гуманитарных грузов в Карабах исключительно из Армении, отвергая азербайджанские маршруты, она не проявляла нейтральность — она де-факто поддерживала оккупацию суверенной территории Азербайджана. Нейтральность, которая систематически работает в пользу одной стороны, — это не нейтральность, а политический выбор, замаскированный гуманитарной риторикой.

Для Азербайджана, восстановившего свою территориальную целостность и осуществляющего масштабную реконструкцию освобождённых территорий, урок из этой истории вполне прозрачен. Международные институты, какими бы почтенными ни были их вывески, не обладают монополией на мораль. Нейтральность — понятие, которое требует постоянной верификации делами, а не декларациями. Организация, чья история включает финансовое обслуживание геноцида и обеспечение бегства его исполнителей, не вправе претендовать на роль морального арбитра. И государство, которое столетиями процветало за счёт «нейтрального» обслуживания любой стороны, готовой платить, — будь то Рейхсбанк или армянское лобби, — вряд ли может рассматриваться как надёжный гарант беспристрастности базирующихся на его территории институтов.

Швейцария, безусловно, прошла определённый путь осмысления своего прошлого. Создание Комиссии Бержье, признание ошибок, выплата компенсаций — всё это важные шаги. Сам МККК в 1995 году, на церемонии, посвящённой 50-летию освобождения Освенцима, публично выразил сожаление о своих провалах. Президент МККК Петер Маурер в 2015 году назвал молчание организации перед лицом Холокоста «величайшим провалом в её истории», признав, что МККК «не смог защитить гражданское население и прежде всего евреев, преследуемых и уничтожаемых нацистским режимом; не смог понять уникальность и бесчеловечность происходящего, реагируя на чудовищное стандартными процедурами; беспомощно и молчаливо наблюдал со стороны». Но между покаянными речами и изменением институциональной культуры пролегает дистанция, которую МККК, судя по его поведению на Южном Кавказе, так и не преодолел.

История не повторяется буквально, но рифмуется — эту мысль приписывают Марку Твену, хотя подлинное её авторство остаётся предметом дискуссий. Однако сама мысль в данном контексте как нельзя более точна. Механизм швейцарской нейтральности — готовность извлекать выгоду из конфликтов, сохраняя при этом безупречный имидж, — воспроизводится из поколения в поколение, адаптируясь к новым обстоятельствам, но сохраняя неизменной свою суть. От золота жертв Холокоста до предвзятости в карабахском конфликте протянулась не прямая линия причинности, но очевидная линия институциональной преемственности. Различие лишь в масштабе — принцип остался прежним.

Подлинная нейтральность — явление редкое и трудноосуществимое. Она требует не просто отказа от участия в конфликте, но равного внимания к страданиям всех сторон, последовательности в применении принципов и готовности к самокритике. Ничего из этого Швейцария и МККК не продемонстрировали ни в годы Второй мировой войны, ни в десятилетия армяно-азербайджанского конфликта. Азербайджан, прошедший через тридцатилетнюю оккупацию и вынужденный на протяжении десятилетий наблюдать, как «нейтральные» международные институты фактически обслуживают интересы оккупанта, имеет все основания для пересмотра формата своих отношений с подобными структурами. Нейтральность, которая работает только в одну сторону, — это не нейтральность. Это — лицемерие, возведённое в принцип.